О бедном солдате замолвите слово…
May. 22nd, 2011 02:59 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
sla165О бедном солдате замолвите слово…
Не могу больше сдерживать эмоции по поводу откровенной лжи и массового заблуждения в отношении российской армии! Противоречиво выглядят сюжеты новостей, буквально идущие друг за другом в информационном блоке регионального телевидения: “Как нам сообщили в краевом сборном пункте, около десяти призывников из Алтайского края направлены на прохождение срочной службы в элитное подразделение страны – Президентский полк... ” и “... 20 новобранцев попали в Бийский госпиталь с диагнозом “пневмония”, ведется разбирательство”.
В головах общественности современная армия – это иллюстрации из многочисленных юмористических полуфильмов-полувидеожурналов “Каламбур ” (иначе их не назовешь). Многим нравится созерцать внешнюю красивость, мечтают стать военнослужащими того самого Президентского полка, чтобы стоять в почетном карауле на Красной площади. Да и как торжественно выглядит уволенный в запас солдат в своей парадной форме – весь в аксельбантах и разнообразных нашивках и значках, идущий с цветущим видом в направлении родительского дома...
Эти ассоциации плюс уже взращенная с детства в каждом из нас уверенность в мощи сверхдержавной армии – и есть те Вооруженные Силы в современном виде, представляемые на всеобщее обозрение. А как же те 20 солдатиков из госпиталя? Как же неуставные отношения? А вечно недовольный Союз солдатских матерей?
Как известно, сколько людей – столько и мнений, тем более стричь под одну гребёнку армейские просторы нашей Родины пошло и глупо. Волею судьбы и рядом определенных обстоятельств моя армейская жизнь протекала в пяти различных воинских частях, расположенных от столицы государства Российского до самых до окраин. В моей памяти отпечатались как положительные, так и отрицательные сюжеты.
Начиналось всё с “папанки” – краевого сборного пункта. Его знают абсолютно все призывники Алтайского края и их близкие. В обычной дневной суете всеобщего бардака (когда одни призывники часами смолят сигаретами в курилках, другие убирают эти курилки и отдалбливают наледь с плаца, третьи втихаря употребляют перекинутую “доброжелателями” и родственниками молодого возраста через забор водку, а офицеры, как бы не замечая всего этого, иногда прогуливаются от казармы до КПП и обратно), как гром среди ясного неба, один призывник падает на плац без чувств. Через три минуты мы видим такую картину: двое военнослужащих требушат парня, желая ему помочь, трое прапорщиков и один лейтенант откровенно издеваются над упавшим, обвиняя его в симуляции. Вообще, на “папанке” очень многие придумывают себе болезни, и атмосфера наигранной немощи никого не удивляет. Еще через пять минут офицеры, уже подтягивающиеся к сборищу, принимают решение перенести призывника в казарму и вызвать скорую помощь. Дальнейшие действия я пропущу, отметив лишь тот факт, что паренек скончался в результате эпилептического приступа (как он вообще попал в армию?), на следующий день началось следствие и опрос всех присутствующих с целью найти виновных. Но я никогда не забуду причитаний матери умершего мальчика и нервные покачивания головой начальника КСП в тот момент, когда у меня брали интервью корреспонденты из всё того же телеканала. Что бы значили эти покачивания? Быть может, он тоже сожалел о случившемся или опасался, что я мог ляпнуть что-нибудь не то?
Коллективный дух, чувство сплоченности, захватывающее каждого новобранца своей невидимой мощью, является ощутимым миражом красоты и единства Вооруженных Сил – такой я увидел свою учебку. Воинская часть в одном из подмосковных городов встретила нас идеальным жизнеустройством, основанном на уставе внутренней службы. Параллель между военнослужащими-срочниками и офицерами по контракту весьма цивилизованна и определена все тем же уставом. Разумеется, заработную плату – довольствие – мы получали, как и должно быть, не говоря уже о питании (два раза в неделю мы получали на ужин круассаны с вареной сгущенкой) и т. д., то же касалось и взаимоотношений военнослужащих.
Учебная часть и должна быть таковой: ребята, только оторвавшиеся от маминых юбок, часто похожи на брошенных котят. Они сближаются между собой под гнетом непривычной концепции жизни и разделяют ее на “хорошо” (себя) и “плохо” (офицеров, постоянно требующих от них всё то, что должен знать сержант).
Вот позади уже полгода, и мы, сдав экзамены, получаем “двойные лычки” – теперь мы являемся младшими сержантами и ждем распределения по полкам и частям с трепетным чувством перемены обстановки. За это время огромные перемены произошли в обычных пареньках: большинство стали собраннее, самостоятельнее, увереннее в себе, а самое главное – появилось умение жить и работать в коллективе.
Находится место и юмору. Лично я был свидетелем некоторых интересных случаев: на разводе комбат ставит боевую задачу: “Значит так, снег вокруг казармы должен быть параллельным плацу, перпендикулярным плацу и белым!”
Также довольно интересно выглядят “похороны бычка ”. Это когда какой-нибудь вояка попадется офицеру на глаза с сигаретой в неположенном для курения месте – вся учебная рота выдвигается на тактическое поле в полном обмундировании и, уклоняясь от воображаемых взрывов снарядов (вспышка справа, вспышка слева), стремительно бежит к месту захоронения того самого окурка... Со стороны, видимо, это выглядит прикольно, но сама идея наказания за проступки (накосячил один, а отвечать всей роте) мне кажется глупой и унизительной, она не сплачивает военнослужащих, как того добиваются офицеры, она обозляет всю роту против “причинного” солдатика...
Залатанные валенки, грязная ватная куртка без воротника и почти без пуговиц, заплечный мешок с дырой в боку, серая шапка, более похожая на силикатный кирпич, чем на головной убор, одна трехпалая рукавица... Вы уже представляете себе спившегося бомжа? Напрасно. Дополните это всё ремнем с тяжелой звездастой пряжкой, на котором висят лопатка в драном чехле и подсумок с магазинами, автоматом и тяжелым стальным шлемом – получится портрет военнослужащего мотострелкового полка, идущего в таком наряде в толпе, которая по соображениям то ли тактики, то ли дезинформации вероятного противника именуется ротой, по замерзшей танковой дороге на полигон. Рота движется уже четвертый час, и, несмотря на 20-градусный дальневосточный мороз, нам жарко, люди то и дело разбредаются по дороге, на что наш командир взвода лейтенант Я. успевает сделать два дела: вбить берцем солдата в строй и выкрикнуть лихое матерное ругательство. До службы я с улыбкой воспринимал выражения типа: “В армии не матерятся, на мате разговаривают”, но сейчас мне не до смеха – правда жизни...
Если отстреляли хорошо, обратно едем на машинах, если плохо – так же, как и на стрельбище, ну а если командир роты злой, то с преодолением участков зараженной местности (бегом в противогазах). Бывали случаи, когда ребята из моего взвода падали навзничь на обратном пути в полк и их грузили в следовавшую позади БМП, а ты идешь вперед, поддерживая отяжелевшие от усталости три килограмма автомата, а в голове пульсирует одна мысль: “Зачем?”
Согласитесь, не такой знают нашу армию, родные уверены в нашем достойном “псевдоармии” состоянии, и не подозревают о трехмесячных командировках на полигон без бани, нормальной пищи, тепла в палатках. На твоём теле возятся тысячи бельевых вшей, ты делишься банкой консервов на троих и мечтаешь об окончании этого “счастья”. А офицерский состав проживает в хорошо отапливаемых палатках, питается в отдельной столовой и т. п. О такой армии вы знаете, уважаемый читатель?
Другой полк, другая рота, куда меня перевели в результате очередного обмена личного состава. День заработной платы. Я вхожу в канцелярию роты. Кстати, мне до сих пор кажется смешным этот процесс: перед тем, как туда попасть, надлежит приложить руку к головному убору и спросить: “Товарищ капитан, разрешите войти?”. А когда тебя отпускают: “Разрешите идти?”. Как будто, вызвав сержанта в канцелярию, командир роты запретит ему туда войти. Там уже присутствуют замполит и старшина. Капитан Л. отсчитывает мои кровные 1200 рублей и показывает желтым от никотина пальцем графу для моего автографа. Я делаю всё как обычно и собираюсь покидать резиденцию, планируя расходование денег, как ст. лейтенант О. встает передо мной: “А на нужды роты ты складываться не собираешься?”. “А по сколько мы обычно складываемся?” – поинтересовался я. О. глазами показал на приоткрытую спортивную сумку на стуле, наполовину заполненную деньгами, и добавил: “Ну, так как ты сержант, 200 рублей оставь себе, а остальные в банк”. Интересно, что за “нужды” роты требуют таких вложений? Быть может, наши офицеры решили сделать евроремонт в казарме и накупить всяческой бытовой техники, дабы облегчить нашу жизнь? “Да, да, – подтвердил ротный. – Надо и палатки купить, и генератор, чтоб на полигоне людьми жить”. Я прикинул в уме “банк” и отказался в этом участвовать по причине необходимости денежных средств самому, на что услышал в свой адрес длиннейший особо нецензурный оборот. Чувствуя, что сейчас меня будут бить и денег я в итоге лишусь, я иду на крайние меры: “Вы что, забыли, из какой я части? Один звонок (ну это я преувеличил) – и вы вылетите в запас как пробки!” – проревел я, намереваясь обороняться. “Лёх, да оставь его, – подал голос старшина, – вишь, нормальный пацан. Иди, сынок”. И я пошел, полный гнева и ненависти к этому быдлу в погонах.
Вы, уважаемый читатель, возможно, подумаете, что я чем-то обижен на жизнь, поскольку выражаюсь в своеобразном настроении. Нет, меня бесит эффект “потемкинских деревень” в нашей армии, его я наблюдал в большинстве воинских частей, где мне довелось служить. Некоторые из них преобразовывались в контрактные, но и это реформирование – всего лишь средство обогащения офицерского состава под прикрытием...
Казалось бы, уже всё тысячу раз сказано и написано о том явлении, которое называют кто дедовщиной, кто неуставными отношениями. Но всякое явление имеет несколько сторон. В данном случае одна сторона та, что пугает родителей, проводивших своих мальчиков в армию и не замечавших за ними склонности к убийству и разрушению, – картина подлейших человеческих качеств, пробуждаемых казарменной жизнью. А вторая – совершенно четкое разграничение на два сорта: солдаты срочной службы и профессиональные военные.
Возникает вопрос: почему эти люди ведут себя именно так? Неужели погоны ни к чему не обязывают? Ответ тривиально прост. Офицеры больше, чем солдаты, ставят на дедовщину. Они срослись, сжились с ней, не представляют себе другого стиля работы. Офицер не имеет (да и не желает иметь) реального способа заставить солдата подчиниться, кроме как воздействовать на него через взаимоотношения “дед” – “молодой”.
Может, частично правы и те, кто ищет корни этих уродливых отношений, сложившихся в нашей армии, в убогом воспитании или низком уровне жизни, только мне думается, что они в системе самой армии. Какую пользу Вооруженным Силам может принести недоучившийся режиссер под командой полуграмотного офицера и под присмотром злобного ублюдка “деда”? “Чем больше в армии дубов, тем крепче наша оборона?”
За два года своей службы я вывел для себя два понятия, классифицирующих наше командование. Есть офицеры – реальные патриоты своей Родины, настоящие мужики, а также существует офицерьё – жалкая, полупьяная пародия на офицера.
Был у нас начальник штаба К., дослужившийся от рядового срочной службы до подполковника, человек, пропитавшийся солдатским духом, уважавший срочников – офицер! А того же капитана Леху Л. ничем кроме офицерья назвать не смогу...
Я попытался затронуть здесь лишь малую часть внутренних армейских проблем – вертикальные отношения между солдатом и офицером (офицерьём). О горизонтальных отношениях, ужасах дедовщины уже достаточно сказано. С недавнего времени некоторые нововведения произошли внутри Вооруженых Сил, но, как говориться, поживем – увидим...
А пока мы видим с экрана телевизора, как армия по-прежнему калечит индивидуальность в государственном масштабе.
Демобилизованный.
Алтайский край.
http://www.og.com.ua/dedovshina_kravchenko.php
--------------------------------------------------------------------------------------------------------------
Ну сие не такая уж и новость,армия пиздец.
Не могу больше сдерживать эмоции по поводу откровенной лжи и массового заблуждения в отношении российской армии! Противоречиво выглядят сюжеты новостей, буквально идущие друг за другом в информационном блоке регионального телевидения: “Как нам сообщили в краевом сборном пункте, около десяти призывников из Алтайского края направлены на прохождение срочной службы в элитное подразделение страны – Президентский полк... ” и “... 20 новобранцев попали в Бийский госпиталь с диагнозом “пневмония”, ведется разбирательство”.
В головах общественности современная армия – это иллюстрации из многочисленных юмористических полуфильмов-полувидеожурналов “Каламбур ” (иначе их не назовешь). Многим нравится созерцать внешнюю красивость, мечтают стать военнослужащими того самого Президентского полка, чтобы стоять в почетном карауле на Красной площади. Да и как торжественно выглядит уволенный в запас солдат в своей парадной форме – весь в аксельбантах и разнообразных нашивках и значках, идущий с цветущим видом в направлении родительского дома...
Эти ассоциации плюс уже взращенная с детства в каждом из нас уверенность в мощи сверхдержавной армии – и есть те Вооруженные Силы в современном виде, представляемые на всеобщее обозрение. А как же те 20 солдатиков из госпиталя? Как же неуставные отношения? А вечно недовольный Союз солдатских матерей?
Как известно, сколько людей – столько и мнений, тем более стричь под одну гребёнку армейские просторы нашей Родины пошло и глупо. Волею судьбы и рядом определенных обстоятельств моя армейская жизнь протекала в пяти различных воинских частях, расположенных от столицы государства Российского до самых до окраин. В моей памяти отпечатались как положительные, так и отрицательные сюжеты.
Начиналось всё с “папанки” – краевого сборного пункта. Его знают абсолютно все призывники Алтайского края и их близкие. В обычной дневной суете всеобщего бардака (когда одни призывники часами смолят сигаретами в курилках, другие убирают эти курилки и отдалбливают наледь с плаца, третьи втихаря употребляют перекинутую “доброжелателями” и родственниками молодого возраста через забор водку, а офицеры, как бы не замечая всего этого, иногда прогуливаются от казармы до КПП и обратно), как гром среди ясного неба, один призывник падает на плац без чувств. Через три минуты мы видим такую картину: двое военнослужащих требушат парня, желая ему помочь, трое прапорщиков и один лейтенант откровенно издеваются над упавшим, обвиняя его в симуляции. Вообще, на “папанке” очень многие придумывают себе болезни, и атмосфера наигранной немощи никого не удивляет. Еще через пять минут офицеры, уже подтягивающиеся к сборищу, принимают решение перенести призывника в казарму и вызвать скорую помощь. Дальнейшие действия я пропущу, отметив лишь тот факт, что паренек скончался в результате эпилептического приступа (как он вообще попал в армию?), на следующий день началось следствие и опрос всех присутствующих с целью найти виновных. Но я никогда не забуду причитаний матери умершего мальчика и нервные покачивания головой начальника КСП в тот момент, когда у меня брали интервью корреспонденты из всё того же телеканала. Что бы значили эти покачивания? Быть может, он тоже сожалел о случившемся или опасался, что я мог ляпнуть что-нибудь не то?
Коллективный дух, чувство сплоченности, захватывающее каждого новобранца своей невидимой мощью, является ощутимым миражом красоты и единства Вооруженных Сил – такой я увидел свою учебку. Воинская часть в одном из подмосковных городов встретила нас идеальным жизнеустройством, основанном на уставе внутренней службы. Параллель между военнослужащими-срочниками и офицерами по контракту весьма цивилизованна и определена все тем же уставом. Разумеется, заработную плату – довольствие – мы получали, как и должно быть, не говоря уже о питании (два раза в неделю мы получали на ужин круассаны с вареной сгущенкой) и т. д., то же касалось и взаимоотношений военнослужащих.
Учебная часть и должна быть таковой: ребята, только оторвавшиеся от маминых юбок, часто похожи на брошенных котят. Они сближаются между собой под гнетом непривычной концепции жизни и разделяют ее на “хорошо” (себя) и “плохо” (офицеров, постоянно требующих от них всё то, что должен знать сержант).
Вот позади уже полгода, и мы, сдав экзамены, получаем “двойные лычки” – теперь мы являемся младшими сержантами и ждем распределения по полкам и частям с трепетным чувством перемены обстановки. За это время огромные перемены произошли в обычных пареньках: большинство стали собраннее, самостоятельнее, увереннее в себе, а самое главное – появилось умение жить и работать в коллективе.
Находится место и юмору. Лично я был свидетелем некоторых интересных случаев: на разводе комбат ставит боевую задачу: “Значит так, снег вокруг казармы должен быть параллельным плацу, перпендикулярным плацу и белым!”
Также довольно интересно выглядят “похороны бычка ”. Это когда какой-нибудь вояка попадется офицеру на глаза с сигаретой в неположенном для курения месте – вся учебная рота выдвигается на тактическое поле в полном обмундировании и, уклоняясь от воображаемых взрывов снарядов (вспышка справа, вспышка слева), стремительно бежит к месту захоронения того самого окурка... Со стороны, видимо, это выглядит прикольно, но сама идея наказания за проступки (накосячил один, а отвечать всей роте) мне кажется глупой и унизительной, она не сплачивает военнослужащих, как того добиваются офицеры, она обозляет всю роту против “причинного” солдатика...
Залатанные валенки, грязная ватная куртка без воротника и почти без пуговиц, заплечный мешок с дырой в боку, серая шапка, более похожая на силикатный кирпич, чем на головной убор, одна трехпалая рукавица... Вы уже представляете себе спившегося бомжа? Напрасно. Дополните это всё ремнем с тяжелой звездастой пряжкой, на котором висят лопатка в драном чехле и подсумок с магазинами, автоматом и тяжелым стальным шлемом – получится портрет военнослужащего мотострелкового полка, идущего в таком наряде в толпе, которая по соображениям то ли тактики, то ли дезинформации вероятного противника именуется ротой, по замерзшей танковой дороге на полигон. Рота движется уже четвертый час, и, несмотря на 20-градусный дальневосточный мороз, нам жарко, люди то и дело разбредаются по дороге, на что наш командир взвода лейтенант Я. успевает сделать два дела: вбить берцем солдата в строй и выкрикнуть лихое матерное ругательство. До службы я с улыбкой воспринимал выражения типа: “В армии не матерятся, на мате разговаривают”, но сейчас мне не до смеха – правда жизни...
Если отстреляли хорошо, обратно едем на машинах, если плохо – так же, как и на стрельбище, ну а если командир роты злой, то с преодолением участков зараженной местности (бегом в противогазах). Бывали случаи, когда ребята из моего взвода падали навзничь на обратном пути в полк и их грузили в следовавшую позади БМП, а ты идешь вперед, поддерживая отяжелевшие от усталости три килограмма автомата, а в голове пульсирует одна мысль: “Зачем?”
Согласитесь, не такой знают нашу армию, родные уверены в нашем достойном “псевдоармии” состоянии, и не подозревают о трехмесячных командировках на полигон без бани, нормальной пищи, тепла в палатках. На твоём теле возятся тысячи бельевых вшей, ты делишься банкой консервов на троих и мечтаешь об окончании этого “счастья”. А офицерский состав проживает в хорошо отапливаемых палатках, питается в отдельной столовой и т. п. О такой армии вы знаете, уважаемый читатель?
Другой полк, другая рота, куда меня перевели в результате очередного обмена личного состава. День заработной платы. Я вхожу в канцелярию роты. Кстати, мне до сих пор кажется смешным этот процесс: перед тем, как туда попасть, надлежит приложить руку к головному убору и спросить: “Товарищ капитан, разрешите войти?”. А когда тебя отпускают: “Разрешите идти?”. Как будто, вызвав сержанта в канцелярию, командир роты запретит ему туда войти. Там уже присутствуют замполит и старшина. Капитан Л. отсчитывает мои кровные 1200 рублей и показывает желтым от никотина пальцем графу для моего автографа. Я делаю всё как обычно и собираюсь покидать резиденцию, планируя расходование денег, как ст. лейтенант О. встает передо мной: “А на нужды роты ты складываться не собираешься?”. “А по сколько мы обычно складываемся?” – поинтересовался я. О. глазами показал на приоткрытую спортивную сумку на стуле, наполовину заполненную деньгами, и добавил: “Ну, так как ты сержант, 200 рублей оставь себе, а остальные в банк”. Интересно, что за “нужды” роты требуют таких вложений? Быть может, наши офицеры решили сделать евроремонт в казарме и накупить всяческой бытовой техники, дабы облегчить нашу жизнь? “Да, да, – подтвердил ротный. – Надо и палатки купить, и генератор, чтоб на полигоне людьми жить”. Я прикинул в уме “банк” и отказался в этом участвовать по причине необходимости денежных средств самому, на что услышал в свой адрес длиннейший особо нецензурный оборот. Чувствуя, что сейчас меня будут бить и денег я в итоге лишусь, я иду на крайние меры: “Вы что, забыли, из какой я части? Один звонок (ну это я преувеличил) – и вы вылетите в запас как пробки!” – проревел я, намереваясь обороняться. “Лёх, да оставь его, – подал голос старшина, – вишь, нормальный пацан. Иди, сынок”. И я пошел, полный гнева и ненависти к этому быдлу в погонах.
Вы, уважаемый читатель, возможно, подумаете, что я чем-то обижен на жизнь, поскольку выражаюсь в своеобразном настроении. Нет, меня бесит эффект “потемкинских деревень” в нашей армии, его я наблюдал в большинстве воинских частей, где мне довелось служить. Некоторые из них преобразовывались в контрактные, но и это реформирование – всего лишь средство обогащения офицерского состава под прикрытием...
Казалось бы, уже всё тысячу раз сказано и написано о том явлении, которое называют кто дедовщиной, кто неуставными отношениями. Но всякое явление имеет несколько сторон. В данном случае одна сторона та, что пугает родителей, проводивших своих мальчиков в армию и не замечавших за ними склонности к убийству и разрушению, – картина подлейших человеческих качеств, пробуждаемых казарменной жизнью. А вторая – совершенно четкое разграничение на два сорта: солдаты срочной службы и профессиональные военные.
Возникает вопрос: почему эти люди ведут себя именно так? Неужели погоны ни к чему не обязывают? Ответ тривиально прост. Офицеры больше, чем солдаты, ставят на дедовщину. Они срослись, сжились с ней, не представляют себе другого стиля работы. Офицер не имеет (да и не желает иметь) реального способа заставить солдата подчиниться, кроме как воздействовать на него через взаимоотношения “дед” – “молодой”.
Может, частично правы и те, кто ищет корни этих уродливых отношений, сложившихся в нашей армии, в убогом воспитании или низком уровне жизни, только мне думается, что они в системе самой армии. Какую пользу Вооруженным Силам может принести недоучившийся режиссер под командой полуграмотного офицера и под присмотром злобного ублюдка “деда”? “Чем больше в армии дубов, тем крепче наша оборона?”
За два года своей службы я вывел для себя два понятия, классифицирующих наше командование. Есть офицеры – реальные патриоты своей Родины, настоящие мужики, а также существует офицерьё – жалкая, полупьяная пародия на офицера.
Был у нас начальник штаба К., дослужившийся от рядового срочной службы до подполковника, человек, пропитавшийся солдатским духом, уважавший срочников – офицер! А того же капитана Леху Л. ничем кроме офицерья назвать не смогу...
Я попытался затронуть здесь лишь малую часть внутренних армейских проблем – вертикальные отношения между солдатом и офицером (офицерьём). О горизонтальных отношениях, ужасах дедовщины уже достаточно сказано. С недавнего времени некоторые нововведения произошли внутри Вооруженых Сил, но, как говориться, поживем – увидим...
А пока мы видим с экрана телевизора, как армия по-прежнему калечит индивидуальность в государственном масштабе.
Демобилизованный.
Алтайский край.
http://www.og.com.ua/dedovshina_kravchenko.php
--------------------------------------------------------------------------------------------------------------
Ну сие не такая уж и новость,армия пиздец.
